Что, пальчиков не хватает? То-то! Я ведь еще не упомянул полицию волостную и сельскую, стражу лесную и полевую, а также казачков с жандармскими частями… Полиции – словно блох на барбоске! А золото цапают пудами! Вообще-то, строго говоря, с тех самых пор, как золото попечатано казенной печатью и уложено в повозки для отправки в губернию, оно уже не мое, а казны… только мне-то, поверьте, от сих юридических выкрутасов ничуть не легче. Возле моих приисков шалят, на моих просторах! Помимо прочего, это еще и неприкрытый ущерб для имени, для Иванихина!

– Ужасно, – согласился Лямпе. – И ничего нельзя поделать?

– А вот извольте-с! Наша доблестная полиция вкупе с доблестной жандармерией руками разводят! Таежные, мол, необозримости, трудности с агентурою… И все такое прочее. А эти – цапают! Трижды за это лето! Я бы еще понял как-то, будь на дворе пятый год, не к ночи помянут. Тогда, действительно, имел место такой разгул всевозможного бандитского элемента, что и в светлое будущее не верилось совершенно… Но теперь-то, слава богу, – девятьсот восьмой! Приструнили за три годочка так, что вспомнить приятно… Девятьсот восьмой на дворе. Вот только полиция с жандармами в моем случае столь бессильны, словно пятый год и не кончался вовсе… – Он зло хрустнул пальцами. – Накипело, сударь, слов нет…

– Костенька, подожди, переловят… – робко подал голос Буторин.

– Переловят, – печально усмехнулся Иванихин. – Когда рак на горе свистнет. Им, Финогеныч, ловить неинтересно… вернее, ловить-то как раз интересно – как же, прогонные, командировочные, всякие там безотчетные, – а вот словить нет резона.

– Вы не преувеличиваете насчет пудов? – негромко спросил Лямпе.

– Наоборот, мил-сдарь! Преуменьшаю. За три налета хапнули наши неизвестные разбойнички около двадцати пудов шлихового, то есть самородного, золотишка. А почем золотник,

– Пожалуй.